Если встать на Кадашёвской набережной ближе к закату, Замоскворечье вспыхивает. Солнце уходит за Кремль, и купола по ту сторону реки на минуту делаются такими, какими их и задумали, чистым золотом по синему небу. Вот этот час я люблю больше всего. Именно здесь, среди купеческих переулков и церквушек, когда-то родилось выражение «сорок сороков» про несчётные московские храмы.
Замоскворечье впервые помянуто как Заречье ещё в 1365 году. Потом сюда пришли стрельцы, кожевники, толмачи (Толмачёвские переулки с тех пор и остались), а при Петре потянулись купцы. После Водоотводного канала район окончательно стал купеческим. Особняки, тишина, золотые маковки над садами. Вот эту-то Москву однажды и захотелось перенести на фарфор.
И тут забавный поворот. Пишет её Петербург. Императорский фарфоровый завод стоит на Неве с 1744 года и московским никогда не был, а всё равно раз за разом возвращается к златоглавой столице. У него есть декоры «Москва Златоглавая» и «Московский Кремль» на изящной форме «Билибина», названной в честь художника Ивана Билибина и восстановленной по музейному образцу позапрошлого века. А есть целая московская серия «Замоскворечье», где на белом твёрдом фарфоре разложены те самые купола и переулки.
Что меня в этой серии подкупает, так это её домашность. Не парадный сервиз под стеклом, а вещи, которые ставят на стол каждый день. Соусник, миска, глубокая тарелка, кофейник. Один и тот же московский мотив завод спокойно перекладывает с формы на форму, и потому «Замоскворечье» встречается то на строгой «Александрии», то на округлой «Молодёжной». Казалось бы, мелочь, а искусствоведу радость, ведь силуэт заметно меняет характер росписи.
Приглядитесь к росписи вблизи, и Москва узнаётся в ней не буквально, а по настроению. Мягкие охристые стены, зелень садов, лёгкая синева над крышами и золотая точка купола, к которой всё и тянется. Завод не рисует открытку с обратным адресом, он ловит цвет старого города и раскладывает его по краю посуды так, чтобы за неспешным обедом этот город можно было спокойно разглядывать.
А ещё Замоскворечье - это чай. Купеческая Москва пила его вёдрами, из блюдца, вприкуску, и Александр Островский, выросший в здешних переулках, недаром получил прозвище Колумба Замоскворечья. Так что фарфоровая пара тут вовсе не украшение, а прямая наследница того долгого чаепития под колокольный звон.
И конечно, золото. Купол потому и купол, что ловит свет, а тонкий ободок на фарфоре работает ровно так же. Золочение на заводе кладут вручную, обжигают, а потом полируют агатовым лощилом до того зеркального блеска, от которого край чашки словно оживает. Моя маленькая слабость из этой же оперы - сахарница «Золотой сад», вся в тёплой позолоте. Поставишь такую на утренний стол, и кухня на секунду делается чуточку Замоскворечьем.
Мне нравится думать, что фарфор здесь занят тем же, чем московские мастера четыре века назад. Он ловит золото и держит его при себе. Купола гаснут с закатом, а ободок чашки поймает утреннее солнце снова. Загляните в нашу московскую подборку, если захочется взять этот свет домой.
Пока нет комментариев. Будьте первым!