Меня однажды пустили посмотреть, как расписывают кобальтом. Я ждала синевы, а художница макала кисть в густую черноту, почти как тушь. «Где же синий?» - спросила я. Она улыбнулась. «В печи появится». И правда. Кобальтовая краска на кисти грязно-чёрная, тусклая, и только высокий обжиг превращает её в тот самый глубокий синий. Каждый раз это похоже на маленькое чудо, сколько ни смотри.
Секрет в химии. Синеву даёт оксид кобальта, один из немногих пигментов, которому нипочём адский жар печи. Большинство красок при высокой температуре выгорает, а кобальт только расцветает.
Синий пламень: как чёрное становится синим
Работают кобальтом подглазурно, то есть кладут краску на ещё не покрытый стеклом черепок. Сверху наносят глазурь и отправляют на финальный обжиг, температура которого доходит до 1350 градусов. В этом пекле оксид кобальта и проявляет свой цвет. Чёрный мазок наливается синевой, а прозрачная глазурь запечатывает его навсегда. За эту повадку, рождаться в огне, старые мастера и прозвали кобальт «синим пламенем».
Раз краска лежит под стеклом, рисунок выходит вечным. Не сотрётся, не выцветет, переживёт столетие в буфете и не потускнеет. Поэтому синь на старинном фарфоре так свежа, будто расписали вчера.
Откуда вообще взялась эта мода на синее
Синий по белому - древняя любовь. Оксидами кобальта красили стекло и эмали в глубокую синеву ещё в незапамятные времена, а на фарфоре подглазурный кобальт распробовали в Китае, при монгольской династии Юань начали, а расцвет синей росписи пришёлся на эпоху Мин. Те бело-синие вазы свели Европу с ума на века вперёд. Отзвук этой страсти слышен и в нашей кобальтовой сетке.
Почему она дорогая
Вопрос законный, ведь краски-то на чашке немного. Но платят не за граммы кобальта. Подглазурную роспись нельзя поправить, краска уходит под стекло, и ошибку уже не стереть, изделие в брак. Каждую линию мастер ведёт начисто, с первого раза, на матовом черепке, где почти не видно, что выйдет после обжига. Это ручной труд, нервный и точный.
А ещё вспомните легенду нашей кобальтовой сетки. Говорят, рисунок родился в блокадном Ленинграде, где художница Анна Яцкевич будто бы перенесла на фарфор крест-накрест заклеенные бумагой окна осаждённого города. Правда ли это до последнего слова, спорят, но синие лучи на белом с тех пор читаются именно так. И чашка в руке становится чуть теплее. Вот за это, я думаю, и платят.
Пока нет комментариев. Будьте первым!